В дождь чаще воют сирены скорых.

Я даже не помню, что произошло в начале.

В комнате было так темно, будто вечер.

Налетел дождь. И я, в ещё неподпоясанном платье, рванула на подоконник. Я подставляла долгожданному дождю руки, ладони, лицо. Улыбалась ему с закрытыми глазами.

Справа лило полосами Полосы лились искажённо, не прямо, линии искривлялись, колыхались, как ткань на ветру. За крышами то скрывались, то появлялись макушки деревьев, казалось, они навсегда слягут за этими крышами. Но они боролись друг с другом, наклонялись то в одну, то в другую сторону. Как в танце.

По крышам мело. Вода бежала горизонтально, каплями, целыми потоками издалека белых огромных капель.

Я уже стояла на подоконнике стопами, вылазила, скручивала позвоночник в спираль, ливень разбивался о мою кожу, вода мочила волосы, те кучерявились, изгибались. Все формы ломались под этой долгожданной, так внезапно свалившейся водой.

Я ломалась, я выкручивалась, я дышала. Я ДЫШАЛА. Мне хотелось дышать глубже. Чаще. Так часто, что у меня уже кружилась голова, но я не могла остановиться. Пусть я упаду на пол с кислородным перенасыщением, но я не могу остановиться!

Я наконец чувствовала запахи. Я чувствовала запахи!

Мне захотелось сорвать со стёкол чертежи. И я сорвала. Мне захотелось, сорвать эти шторы, и я сорвала. Мне захотелось танцевать, и я танцевала с закрытыми глазами. Мне захотелось раздеться, распустить волосы, и я чувствовала спиной как волосы укрывают её.

Дождь успокоился. Стал прямой. Под такой дождь хорошо пить чай, подумалось мне.

И я заварила в белом заварнике шарик зелёного чая с цветами и орехами.